Чтобы продолжить просмотр материалов Электронной библиотеки, вам необходимо зарегистрироваться или авторизоваться
    2449

    Театр КАБУКИ в зеркале синдрома Дауна

    Описание:

    Обсуждается способ художественной терапии для людей с синдромом Дауна, его сильные стороны, ценность для самих актеров и аудитории, сравниваются подходы различных режиссеров.


     

    Художник – это тот, кто из решения может сделать загадку.

    Карл Клаус

    История «Театра Миниатюр»

    Театральная студия людей с Даун-синдромом возникла в Петербургском психоневрологическом интернате № 7 в 1996 г. Этот самодеятельный кружок был создан руководителем культурно-массовой работы Татьяной Павловной Поклонцевой при поддержке библиотекаря интерната Галины Николаевны Захаренко. Галина Николаевна все годы существования театра бессменно помогала режиссерам и артистам «Театра Миниатюр» как костюмер и гример, главный хранитель декораций, реквизита и костюмов. Библиотека в психоневрологическом интернате – средоточие культурной жизни.

    Сначала с артистами самодеятельной труппы ставились отдельные танцы, скетчи, сценки для театрализованных праздников. С приходом в интернат художницы Августы Михайловны Бобровничей студия по-настоящему расцвела. В качестве художника-оформителя Августа должна была расписать стены актового зала, украсить холлы, оформить стенды, а заодно заниматься с подопечными физкультурой, сопровождать их на летний оздоровительный отдых. Она увидела театральные репетиции и предложила поставить номер с «японским колоритом». Когда Августа сделала эскизы костюмов, рисунки грима, образцы реквизита, руководство интерната разрешило ей подготовить спектакль.

    А.М. Бобровничая представила в 1998 г. на городской смотр художественной самодеятельности полноценный спектакль «Японская миниатюра», который состоял из четырех частей – «Влюбленные», «Утро воинов», «Ночное свидание», «Японский фарфор». Этот спектакль стал лауреатом I Всероссийского фестиваля особых театров «Протеатр» в 2001 г.

    Вскоре, однако, А.М. Бобровничая была вынуждена покинуть интернат, а затем она уехала из Санкт-Петербурга. В 2001 г. администрация интерната обратилась в Центр творческой реабилитации с просьбой оказать содействие в развитии уникального театрального коллектива. Поскольку, начиная с этого года, я вел занятия с театральной группой по программе музейной искусствотерапии в Государственном Эрмитаже, то мне пришлось заниматься восстановлением театрального проекта «Кабуки», возобновлять регулярные репетиции театральной труппы, набирать новых артистов. В 2003 г. мне доверили художественное руководство «Театром Миниатюр».

    Выбор жанра

    В наше время успешные варианты театральной работы людей с синдромом Дауна знакомы не только специалистам. Самый известный в мире уникальный профессиональный театр людей с синдромом Дауна «Ramba-Zamba» под руководством Гизелы Хох (Германия, Берлин) демонстрирует неограниченные эстетические возможности актеров и режиссера – при обращении к сюжетам «Медеи», «Кармен», «Орфея и Эхо», современной немецкой драматургии. В 2003 г. студия CASA-FILM при поддержке «Niderland Fonds voor de Film» (Нидерланды, Амстердам) сняла фильм «Почти настоящая жизнь» о труппе актеров с синдромом Дауна. Этот полнометражная картина с документальными съемками «закулисных» отношений особых артистов, сценами из спектаклей открывает неведомые обычным людям стороны эмоциональной жизни людей с синдромом Дауна, ставших актерами драматического театра.

    Тридцатилетний опыт школы современного танца и балета для особых людей под руководством Анжелины Алессандр «Alessandre Special Needs Dance School – Battersea» (Великобритания, Лондон) подарил миру плеяду танцоров с синдромом Дауна. Специалисты и родители таких детей могли лично познакомиться с Анжелиной и одной из ее жизнерадостных танцовщиц в Москве, во время обучающего семинара, проходившего в рамках II фестиваля «Протеатр» в 2003 г.

    Восьмой год существует во Франции студия для людей с синдромом Дауна и аутистов, которую создала Аглая Романовская, специалист по биомеханике, режиссер и театральный педагог. Один из ее самых удачных проектов с участием особых людей - «Синяя планета. Сельская опера» (2003) по картинам Брейгеля и Босха - был представлен на фестивале Printemps des Comédiens (Франция, Монпелье).

    Удачный, на мой взгляд, сценический эксперимент с особыми актерами с органикой трисомии осуществляет Игорь Неупокоев в московском «Театре простодушных» (см. «Все, что у них было недостатком, на сцене превращается в достоинство» (http://www.miloserdie.ru/index.php?ss=1&s=8&id=5019). Московские коллеги ставят с людьми с синдромом Дауна современную драматургию, адаптируя ее не под интеллект, а под артистические возможности, под органику особых актеров, под особенности звукоизвлечения, способы физического перемещения в пространстве сцены.

    Опыт театральных постановок с участием людей с синдромом Дауна указывает и на опасности, которые существуют на этом пути. В одном из детских домов Петербурга детей с синдромом Дауна в возрасте от 4-х до 7-ми лет собрали в ансамбль, который выступил на одном из Пасхальных фестивалей с замечательным костюмированным номером «Матрешки». Вышел на сцену концертного зала отеля «Санкт-Петербург» хоровод из воспитателей и воспитанников, сделал «восьмерку», диагональный проход, «корогод» и под балалаечный перелив ушел за кулисы. Красиво, сентиментально, ничего плохого не могу сказать как зритель, все было мило, свежо и интересно. Но если эксплуатировать только склонность детей с синдромом Дауна к полноте, похожесть друг на друга этих круглолицых «монголоидов», миловидную серьезность крошечных артистов, то дальше трехминутного эстрадного номера не шагнуть. Что будет, если эти дети станут изображать матрешек один раз в неделю, четыре раза в месяц, десять месяцев в театральном сезоне? Да, они выучат досконально каждое движение, научатся «строить глазки». А дальше что? В этом конкретном случае отсутствовала арттерапевтическая и педагогическая перспектива. Слава Богу, организаторы ансамбля очень быстро это поняли – они достаточно чуткие люди - и не стали продолжать эксплуатацию внешней схожести детей с синдромом Дауна с матрешками. Все природные недостатки наших артистов на сцене могут превратиться в их сценические достоинства, если грамотно выстроить поведение актеров, если понимать концепцию развития актерского таланта.

    Если же за сценические постановки берутся непрофессионалы или авангардисты-новаторы, проявляются три варианта театрального существования людей с синдромом Дауна, которые я объединил названием «ряженые». Примерами могут служить конкретные постановки.

    В первом варианте это были сказочные герои – Золушка, Кот в сапогах, Мальчик-с-пальчик и другие людоеды с карабасами. Наряженные подобным образом особые артисты обычно бродили по сцене с выражением легкой меланхолии или серьезной задумчивости на лицах во время разного рода праздников или визитов начальства. Как бы умилительное зрелище навевало размышления о непреодолимой умственной отсталости участников такого  рода самодеятельности и некомпетентности ее организаторов.

    Второй вариант – театр травести – предполагал пародии на Пугачёву, Леонтьева, Аллегрову, Сердючку, Билана и других деятелей современной российской эстрады. В результате героических усилий костюмеров и гримеров, вкупе с доморощенными звукооформителями, рождалось еще более жуткое зрелище, где стигматизация (признаки ущербности, патологии) артистов усиливалась благодаря балаганной природе клубной «попсы». Реакцией на это могут быть только недоумение и стойкое неприятие.

    Третий вариант «ряженых» - «будетляне» в духе дурно понятого Хлебникова или трансформеры в стилистике современного техно-глэма. Публичное представление подобных произведений инвалидного искусства на вернисажах и гламурных вечеринках вызывало у свидетелей психический шок и активное желание упрятать всех авторов и участников в лечебницу закрытого типа. В Израиле этим грешит Эрика Цимбровская, манипулируя в своих инсталляциях сводным братом с синдромом Дауна. «Петр Чайка, …актер с дивной пластикой, создающий в ходе спектакля примитивистские портреты присутствующих на сцене. Он производит впечатление человека, стремящегося передать присутствующим некий месседж из иного мира...» (цитата из статьи «Феномен человеческого “Я”» интернет-сайта «Танец»).

    В начале режиссерской карьеры передо мной не стояла проблема выбора жанра. Театр сформировался до моего появления в интернате. Японская культура мне была интересна сама по себе, как и каждому человеку, занимавшемуся историей культуры. Мне посчастливилось несколько раз побывать на уроках мастеров Театра Кабуки во время их гастролей в Санкт-Петербурге в Театре им. Комиссаржевской. Я не только посмотрел спектакли, но и побывал на мастер-классах, где японские хранители Театра Кабуки показывали, как гримировать актеров, как учить их сценической походке, как драться на мечах, как воплощать на сцене каноны мужской и женской красоты. Это было очень давно. Через много лет эти наблюдения пригодилось мне во время репетиций.

    Совпадение внешнего облика людей с синдромом Дауна с монголоидными жителями Японских островов режиссер Августа Бобровничая использовала в своем спектакле как художник, я только продолжил эту стилизацию. Мы на сцене только играем в Юго-Восточную Азию, а на самом деле пытаемся разрушить стереотип восприятия людей с синдромом Дауна (и, значит, с «монгольским синдромом»). Наш театральный проект я воспринимаю как момент преодоления расизма в отношении людей с синдромом Дауна. Люди с лишней хромосомой имеют нарушения (по мнению психиатров) в физическом, интеллектуальном либо психическом развитии, обозначаемые как стигма. Задача арттерапевта – превратить стигму (рану) в энигму (загадку) и, по словам современного философа Павла Тищенко, «произвести узнавание в другом человеке такого же, как и ”я сам”». Преобразование стигмы в энигму – вот девиз работы с особыми людьми в искусстве. И тогда на сцене будет не ущербный, недостаточный, дефицитарный человек - на сцене будет актер с «изюминкой», с данной от природы органикой.

    А если к органике добавляется мастерство, которое приобретается годами, то возникает неповторимый актерский почерк. В труппе есть уникальная актриса Мария Ларионова, которую невозможно повторить, скопировать. В исполнении ею роли Принцессы Танико проявляется уникальный, индивидуальный актерский рисунок, который тщетно пытались воспроизвести другие артисты. Все попытки ввода на роль Принцессы новой исполнительницы приводили к неутешительному результату – необходимо было менять всю стилистику мизансцен с ее участием: искать другие движения для остальных персонажей, заменять реквизит и музыкальное сопровождение, заново выстраивать ритм сценического действа. Мария оказалась практически незаменимой актрисой, под которую ставилась конкретная мизансцена.

    Вот другой пример. Принца Согомори в мизансцене «Гнездо Журавля» играли поочередно Михаил Жуков и Евгений Чижов. Образ  жениха в каждом случае получался иным, перед зрителем каждый раз разворачивалась иная история взаимоотношений жениха и невесты. Очень быстро я осознал, что с изменением состава труппы сам спектакль будет другим, необходимо будет менять смысловую нагрузку роли, учитывать индивидуальность актеров и давать им пространство для импровизации. Особые артисты, впрочем, как и обычные, будут по-своему изображать свои персонажи, хотя спектакль может носить прежнее название. Это театр, где есть импровизация и режиссура, неожиданность игрового существования и заданность драматургического текста, то есть пространство театрального чуда. И когда чудо происходит, это чувствую не только я, но и большинство наших благодарных зрителей.

    Поддерживая и развивая «японский» колорит «Театра Миниатюр», мы начали использовать на репетициях и в сценическом действе элементы восточных боевых искусств, экзотический реквизит, музыкальное сопровождение этническими мелодиями традиционных японских и китайских жанров XVII - XIX вв. Настоящий, подлинный Театр Кабуки – это традиционный японский театр, возникший в городской среде и провозгласивший своим главным эстетическим принципом формализацию искусства: действие напоминает ритуальные обряды; актеры в баснословно дорогих костюмах двигаются на сцене выразительно, но плавно; персонажи говорят медленно и экспрессивно; сопровождаемая музыкой речь похожа на мелодекламацию; по традиции, актеры «Кабуки» - только мужчины.

    Из этого перечня мы выбрали лишь некоторые - использование театрального грима-маски, создание стилизованных под японские кимоно костюмов, вееров, зонтов, японской чайной посуды, татами и другого реквизита, «нагруженного» восточным колоритом. На самом деле, в спектакле «Сны о Японии», который по жанру можно отнести к пантомиме (наши артисты не говорят на сцене), только внешняя стилистика сохранила дальневосточный оттенок. Театральное действие развивается по сюжету, стандартному для всех культур, – герой ищет свою возлюбленную, находит ее после серии приключений в волшебном лесу, а потом играется свадьба. Все перипетии сюжета обычны для волшебных сказок народов мира. В спектакле играют как мужчины, так и женщины.

    Музыкальное сопровождение постановок – акустическое и в фонограммах – это причудливый коктейль аутентичных и аранжированных исполнений традиционной японской, китайской, русской музыки и вокала. Я использую музыку и перкуссию не только для озвучивания сценического действия, но и как опознавательный знак для вступления актеров в игру. У каждого из героев пьесы есть свои музыкальная тема и звук ударного инструмента, подсказывающие актеру время выхода на сцену и окончание активных телодвижений. Как показала многолетняя практика, особые артисты чутко реагируют на музыкальную партитуру спектакля и достаточно четко укладываются во временные рамки мизансцен. Поэтому они легко переходят от экспрессивной игры к статичным позам персонажей «японского фарфора».

    Когда меня спрашивают, почему мы не едем на гастроли в Японию и не демонстрируем на родине Театра Кабуки замечательный опыт петербургского особого театра, я предлагаю сопоставить две картинки: Театр Кабуки и «Театр Миниатюр». Театр Кабуки – это национальное достояние культуры японского народа. В XIV в. - это жанр кукольного театра, к XVI в. он превратился в драматический театр состоятельных горожан. Для современных японцев этот театр - уникальное явление позднего Средневековья –национальное сокровище, символ японской идентичности. «Театр Миниатюр», то есть наша студия, – это не японский театр, а театр условного «японского стиля», в официальном названии нашего театра нет даже слова «кабуки». Мы лишь по минимуму используем эстетику Театра Кабуки: вместо сложного канонизированного грима, о котором написаны десятки эстетических трактатов, применяем грим-маску на лице, подчас не совпадающую с японской культурной символикой; подлинному Театру Кабуки свойственны речитатив либо пение, у нас театр без речи, пантомимический; в классическом японском варианте существует закрепленный набор пьес, определены канонические сюжеты и персонажи, новые пьесы практически не появляются, мы же разыгрываем собственные сюжеты, играем то, что рождается во время репетиций и арттерапевтических занятий из наших умений и навыков, ставим на сцене то, что хотят и могут играть особые актеры; взамен расшитых парчой шелковых костюмов мы делаем стилизованные сценические костюмы облегченного типа из всяческого подручного материала. Прямое сравнение Театра Кабуки и «Театра Миниатюр» просто некорректно, оно может вызвать открытое отторжение и неприятие почитателя древней японской традиции.

    Вспомните, как поступали постановщики пьесы Карло Гоцци «Принцесса Турандот» на сцене театра Вахтангова. Сам автор назвал ее «театрально-трагической китайской сказкой», соблюдая жанровую чистоту венецианской «комедии масок». В трактовке Вахтангова-Симонова пьеса итальянского драматурга стала русским знаменем театрального аванграда 20-х гг. ХХ в. и визитной карточкой театра им. Вахтангова на протяжении столетия. Герои этого культового спектакля проживают в некоем мифическом царстве - Китае. Но какой же это Китай? Какой же это императорский дворец с мудрецами «дивана»? Откуда при дворе строптивой принцессы из Пекина пленная турецкая княжна Адельма? С помощью театрального языка условностей постановщики и актеры «Принцессы Турандот» создали на московских подмостках автономное культурное пространство, живущее не по правилам политэкономии, географии или гражданской истории, а по законам красоты и добра. А китайцы, по-моему, даже не подозревают о существовании такого театрально-сказочного Китая!

    То же самое и в нашем «Театре Миниатюр». Мы разыгрываем на сцене не канонизированные тексты японской старины, а придуманные нами на совместных занятиях сюжеты из «клуба кинопутешественников», поединки в стиле восточных единоборств из фильмов про Чайна-тауны, фактически пародируя монахов Шаолиня на пикнике в Макдональдсе. Поэтому какая разница для нас и для зрителя, чья музыка звучит в сопровождении - японская, китайская, русская? Или какую по происхождению музыку я извлекаю из ударно-шумовых инструментов (металлофон, треугольники, бубенчики, бубен, маракасы, трещотки и проч.)?  

    Было бы негуманно заставлять неподготовленных японцев рассматривать наши театральные экзерсисы как демонстрацию межкультурного японско-русского диалога в пространстве Театра Кабуки.

    Актерская органика людей с синдромом Дауна

    Актеры «Театра Миниатюр» способны к самостоятельным творческим инициативам. Из трех частей спектакля «Сны о Японии» две части сделаны практически ими. Во «Времени драконов» (так называется первая часть) все герои выступают в масках обитателей волшебного леса. Это пары: «Дракон-Он и Дракон-Она», «Тигр и Тигрица», «Змей-Наг и Змея-Нагайна», две обезьяны «Горилла и Шимпанзе». Каждая из пар представляет свой танец перед путешествующим героем. Все специфические «боевые» движения соперников поставил солист труппы Дмитрий Акулин – он любит смотреть фильмы про самураев и про восточные единоборства. Как-то он предложил мне: «Давайте, Александр Николаевич, поставим в спектакле восточные единоборства». Я ответил: «Согласен, но ты будешь мне помогать». Так Дмитрий стал педагогом–репетитором этой мизансцены. Использование восточных единоборств – это его идея, режиссеру осталось только облечь движения борцов в форму характерных танцев-пантомим и ввести их в сюжет спектакля.

    Вторая часть постановки «Исповедь маски» – сольный номер-импровизация Дмитрия Акулина, необычайно пластичного актера, блестящего танцора. И это - несмотря на его большой рост и объем. Я не мог пройти мимо его врожденной хореографической одаренности, той самой актерской органики, которую так ценят профессиональные театральные педагоги при наборе актерских курсов.

    Наконец, в третьей части - «Гнездо Журавля» - соединились все элементы театральных репетиций, классических тренингов, речевых разминок-пантомим, восточных единоборств. Например, движения «коровы безрогой», «синицы» или «пса без хвоста» из английской считалки «Дом, который построил Джек», использованы актерами в сцене схватки владетельного князя Сёгуна (Дмитрий Акулин) со злобным духом Квайданом (Яков Гозенпут). В сцене сватовства Принца Согомори (Евгений Чижов) к Принцесе Танико (Мария Ларионова) воспроизведена чайная церемония, знакомая всем по художественным кинофильмам и телевизионному «Клубу кинопутешествий».

    Зритель чаще всего и не догадывается, из каких причудливых элементов ткется театральное полотно. Моя задача – придумать фабулу спектакля, облечь ее в сценическую форму. Я обозначаю начало и конец акта (каждая часть спектакля длится примерно 12 минут), разбиваю ее на внутренние блоки – мизансцены, «внутри» которых возможна актерская импровизация. Чтобы все это вписалось в сценический показ, чтобы выдерживалось время действия, существует звуковое сопровождение – перкуссия и музыка в фонограммах. Выдерживая основные законы сцены, можно достичь искомого результата - зритель может почувствовать тонкую игру актеров, воспринять их эстетическое послание и получить художественное удовлетворение от импровизации особых артистов.

    Абсолютно согласен с Аглаей Романовской, когда она говорит о своей работе с людьми с синдромом Дауна: «Они меня учат тому, что такое человеческая природа. У них нет чувства стыда, и они не пытаются быть красивыми со сцены, поэтому они абсолютно свободны в импровизации. Они чутки, но не имеют выносливости. С ними невозможно фиксировать точные мизансцены, но можно и нужно развивать принцип игры. Это и есть поэзия творчества… Для режиссера главное тут  - не пробовать нормализовать их и ничего не выдумывать, а идти по их следам. Они все равно предложат образы намного интереснее, а мы, зрители, тогда попадем в их мир и узнаем то, чего не знали. Иначе получится “театр Даунов”, то есть больные люди будут пытаться повторить обыкновенный театр, что пошло и даже безнравственно… Актерство дает им возможность выразить себя, хотя не думаю, что они отдают себе в этом отчет. Но они чувствуют внимание и могут что-то сказать - а значит, они ощущают себя не обузой общества, но выразителями феномена человеческого “Я”».  

    * Краткий обзор программ Петербургского Центра творческой реабилитации особых людей был представлен в статье:

    Колесин А.Н. Феномен творчества // Синдром Дауна. XXI век.- 2008 г.- №1.


    Похожие материалы